- Нет, Наруто. Я не могу этого сделать.
Ее глаза выглядели уставшими и очень старыми для такого молодого лица. Хотелось наброситься и придушить, потому что раньше она понимала. Его понимала, а теперь отказывается это делать из-за идиотских правил, глупости, или еще какого-то неправильного чувства, что ему, Наруто, сейчас было нужно вовсе не то, о чем он просил.
- Пожалуйста.
Она все смотрела сочувственно и свысока. Неужели… Вот так, от ее мнения зависело что Наруто мог, а чего не мог делать со своей жизнью. Он надеялся, что уж Тсунаде поймет.
Два дня вытянулись в какую-то бесконечную, солено-горькую жижу, обволакивающую, впитывающуюся в кожу. Кости заржавели. Глаза растерты до синяков. Голова утыкана сотнями невидимых игл. И слабость. В теле, в мышцах, от ничегонеделанья, от сидения часами на кухне и лежания на полу. Слабость от подсчета трещин в потолке. Слабость, настолько пропитавшая его всего, что даже сейчас, в кабинете Хокаге ему было трудно стоять: ноги подгибались.
- Ну просто маленькая миссия, ранга Б, не больше, бабуль, а? Ну пожалуйста.
Он улыбнулся. Широко, изо всех сил радостно, хитро, или как он там это делал? Забыл.
Срочно вспомни, дубина!
- Наруто…
Сай заходил. Раз пять. Хотя, может и меньше: Наруто плохо помнил те два дня.
- Я не думаю, что ты готов к миссиям.
Слишком слаб даже для того, чтобы возмутиться по-настоящему.
Ну давай же! Почувствуй! Почувствуй ту ярость, ненависть, обиду, жгучую и легко забываемую, ту хитрость и шкодливость, которые клялся сохранить в сердце до конца жизни. Вспомни радость и храбрость! Ну же…
Пожалуйста.
Перед глазами лишь хмарь, отчаяние и обида, темная и тяжелая, как тело Саске в его руках, испачканное кровью, застывшей, запекшейся и теперь уже навсегда холодной.
- Тсунаде… - улыбка, такая непривычная, чужая, сползла с лица. Что там дальше было? Его глаза должны наполниться серьезностью и упорностью. Только не получается. Привычная уже усталость, позорная, гадкая, рвалась наружу. Слаб. Как же он слаб!
- Мне очень нужна миссия.
Чтобы в крови по колено, драться и убивать. Чтобы выпендриваться, как обычно, смеяться, как обычно, надоедать Сакуре, идиотски выскакивать из засады, удивлять врага своей силой, толкать идеалистические речи и орать: «Я верну тебя в Коноху, Саске!» Как обычно.
Иначе эта липкая слабость поглотит его навсегда.
Тсунаде вздохнула и облокотилась локтями о стол.
- Наруто, я знаю, что ты чувствуешь. Когда-то давно я тоже потеряла любимого мне человека. Но пойми, отрицать свою боль – это не выход.
- А что выход? – больше не пытался вести себя, как раньше. Просто злился. Что она лезет куда не просят, и не может понять.
- Ты должен признать эту боль. Признать, что то, что случилось, случилось. И ничего с этим не поделаешь. Жизнь продолжается.
- Не хочешь давать мне миссию, ладно. Только не надо мне голову морочить своими проповедями!
- Наруто, ты ведешь себя, как маленький. Я тоже теряла…
- Видно, давно это с тобой было.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Она не поняла.
Снова кухня. Немытые тарелки. Солнце, сочащееся сквозь задернутые шторы, растворяющее свои белые лучи в сером, густом воздухе комнаты, и тишина, разрывающая барабанные перепонки. Нестерпимо.
Он лег на незаправленную скрипящую кровать и уставился в потолок. В углу то ли спал, то ли выжидал чего-то паук, неподвижно и бесшумно висевший на сетке белой паутины. Интересно, если Наруто сейчас умрет, спустится ли насекомое, чтобы заткать его тело в саван из серебряных прочных ниток, а потом высосать из него душу?
Стены бледные, как кожа Саске, когда он умирал, по которой толстыми струйками стекала горячая еще кровь.
Знакомая, едкая, склизкая слабость медленно растекалась по телу, и хотелось кричать от боли и отчаяния, но голосовые связки парализовало, и вырывался только тихий, бесстрастный хрип, хотелось плакать от горя, от несправедливости и от безысходности, но казалось, слез не осталось в запасе – их украл Саске и забрал с собой в тот деревянный лакированный гроб.
Что он делал… что он делал раньше? Когда не было миссий. Когда был застой, и цель не была достигнута?
Он тренировался? Или разговаривал с Сакурой? Кажется, он ходил в Ичираку… А еще, возможно, навещал Ируку.
Слабость пропитывала кожу и мышцы, проникала в вены, смешиваясь с кровью, и заполняла воспоминания, отламывая осколок за осколком того Наруто Узумаки, которым он себя помнил, и хотелось судорожно ловить, собирать с пола стеклянные кусочки себя и возвращать их на место, вклеивать или обвязывать леской, как та, которой часто пользовался Саске – невидимая, но прочная, как титан.
Треснувшее зеркало в ванной, запачканное каплями крови. Перевязанная рука.
Если паук обволочет его тело паутиной, Наруто будет спокоен. Хоть так он останется целым.
Страшно. Боже, как страшно думать о смерти и о Саске, угасающем в его руках. Ведь даже тогда, когда его черные глаза начали терять свет, когда его хриплое дыхание затихло, а веки устало опустились – даже тогда что-то в сердце Наруто, такое холодное, но одновременно освежающее, как ментоловая конфета во рту, заставляло стыдливо вдыхать воздух глубже, чтобы насквозь пронзил легкие, чтобы кровь в теле разливалась быстрее, горячее, не в пример остывающей крови его умирающего друга. Ведь сам он жив, и осознание этого пронизывало его, пока Саске хватал губами последние глотки кислорода.
И это болезненное заставляло Наруто все сильнее прижимать грязное, окровавленное тело Учихи к груди. Как он может думать о жизни, когда человек, которого он любит, умирает?!
Нет!
Наруто вздрогнул и резко встал с кровати, безнадежно путаясь в одеяле. Руки и ноги забарахтались в море мягкости, нежно удушающей его, топящей в уютных просторах забытья.
Нет. Он не хочет. Не может позволить себе стереть ту часть себя, которую он залил кровью лучшего друга. Того, кого он любил так долго.
Ведь тогда что-то в его жизни исчезнет, пропадет навсегда, как правая рука, или глаза, и все навсегда изменится. Он не сможет делать все то, что так любил делать раньше, как, например, есть рамен. Есть его так, как прежде, много, наслаждаясь каждой тарелкой, полной лапши, плавающей в бульоне, пропитанной счастьем и надеждами, и маленькой, но такой извечной горчинкой боли. Потому что Саске не рядом.
Теперь рамен всегда будет переперченным.
Наконец, Наруто выпутался из одеяла и начал судорожно сбрасывать с себя грязный комбинезон и белье. Сейчас, в приступе паники, эта одежда казалась ему отвратительной скорлупой, прилипающей к коже и высасывающей из него силу воли. В душ! Срочно в душ.
И в зеркало не смотреть.
Там может оказаться не тот Наруто.
Впервые за несколько месяцев дали горячую воду. Наруто подставил под струю сначала одну, потом другую замерзшую ногу. По телу от покрасневших ступней разлилась приятная теплота, согревающая, убаюкивающая.
Он ведь совсем не спал эти несколько дней.
И не ел, несмотря на то, что Сакура заходила и пыталась запихнуть в него хоть что-нибудь. Наруто отмахивался и кивал на грязную посуду, то ли в доказательство, то ли в оправдание – сам не понимал. Тогда Харуно тяжело вздыхала и позволяла ему проводить ее до двери.
Она все время была заплаканная. Это напоминало о Саске.
Интересно, любила ли Сакура его так, как сам Наруто? Схожа ли была его вязкая, терпкая, но все равно вечно-свежая, пахнущая весенними лугами страны Огня любовь с ее? И можно ли вообще сравнивать?
Взять, к примеру, его любовь к Сакуре. Когда-то давно, когда Саске все еще был просто соперником, немножко другом и редкостным засранцем в целом, Наруто любил эту красивую, буйную девчонку. Но ведь совсем не так, как Учиху.
Капли стекали по телу, падали с намокших волос и застревали в ресницах. Что-то неприятное, болезненное – какое-то отвратительное чувство накатило, с головой накрыло и рвотой подступило к горлу. Сощурился, сжал кулаки, выпрямился. Будто только что коснулся горячего чайника и от боли одернул ошпаренную руку. Через секунду все исчезло. Наруто устало осунулся и оперся лбом о стенку душа.
Сакуру он любил по-другому. Нежно, мягко, с приторным ежедневным разочарованием и сладкими детскими надеждами. В открытую. Громко. Беззаботно.
А Саске… Саске не так.
Вода смывала с него грязь и бессонницу. Чувства слегка притуплялись, уступая место сонливости и голоду. Сейчас он выйдет из душа, оденет свою любимую пижаму, съест быстрорастворимый рамен и ляжет спать. Дня, эдак, на три. Жаль, что боль никак нельзя было смыть.
Сай рассказывал, кстати. «Места себе не найдешь от этого странного чувства… не знаю, как его назвать», говорил он, перелистывая в руках какую-то книгу, которую отрыл где-то в квартире у Наруто. «Наверное, вина. Или жалость». Жалость?, спрашивал Узумаки. Да, жалость, отвечал Сай, к себе. Наверно, хотел еще добавить, что жить теперь невозможно без человека, которого так любишь, что потерял его, себя потерял, что не можешь дальше дышать, но при этом и не жить не можешь. Слишком любишь. Эту жизнь слишком любишь.
А еще Сай рассказывал о жизни после смерти. Туда, говорил он, попадают все. Такая из себя Послежизнь. Когда-нибудь, шептал он, ты умрешь, Наруто. Когда-нибудь… А может и уже прямо сейчас. Прямо сейчас, и не надо никаких ножей, не надо кунаев, даже яду, просто дальше идти, вот и все… Когда-нибудь…
Где-то там ждет Саске…
Где-то там тоже думает о Наруто, как сам Наруто не видит снов, только Учиху, окровавленного, а потом счастливого, маленького тринадцатилетнего, угрюмого, но все же пытающегося вместе с Сакурой и Узумаки узнать, что под маской у Какаши. И непонятно, что причиняет больше боли.
Рамен остыл. Интересно, когда снова придет Сай? Расскажет еще немного о Послежизни, в которую Наруто не верит.
Надо поесть, подумал он, взявшись за палочки. Я ведь всегда любил рамен!
«Любил», отдалось в сознании гулко, будто голосом Саске, «в прошедшем времени, Наруто».
Нет! Это не изменится. Никогда. Он не позволит. Он ведь… он ведь…
Холодные, кажется, пересоленные макароны с вязкими, склизкими водорослями во рту пережевывались медленно, настороженно, чтобы ни в коем случае не показалось, что это больше не любимое блюдо.
Саске сказал, что все дело в чакре.
Дрожь пробежала по телу. Зачем вспоминать?
Саске так сказал.
Он умирал долго. Наверное, часа два. А может, так просто казалось. У Какаши бы надо спросить. Он там вместе с ними все время стоял. Сакура убежала куда-то. Чтобы не слышно было ее рыданий. Кажется, Наруто накричал на нее. Пока Учиха хрипел и истекал кровью, молча корчился от боли, потом шептал что-то в бреду, неразборчивое, глупое –«Мир закончился… небо… кровью… как мангекю… скоро… рождаюсь… я рождаюсь заново» - Наруто держал его на руках и прижимал, когда Саске начинал дрожать. Но последнее, что он сказал, он сказал с ясными, слегка посеревшими глазами. Наверное, эффект шарингана.
Он сказал это, когда еще кровь не стала поступать к горлу и литься через рот. Учиха не кашлял. Просто вяло сплевывал. А потом и это перестал делать.
Он тогда слегка сжал руку друга. Сказал «Не рыдай… Прям как баба», за что Узумаки бы в глаз дал, но Саске и так был побитый. Наруто хмыкнул. «Этот мир, Наруто… Эта жизнь прожита нами неправильно… Не те правила… Сила не та… Кровь не того цвета, что должна быть»
«Что за бред, Учиха?» Зачем тратить воздух, силы, драгоценные минуты на бессмыслицу? Хотелось заткнуть его, поцеловать в губы, но это будет потом, думал Наруто.
«Все дело в чакре», сказал Саске и почему-то улыбнулся.
Даже сейчас, вспоминая эту улыбку, хотелось кричать и ногтями скрести по стенам, чтобы пальцы в кровь, чтобы боль эта заглушала разрывающее внутренности отчаяние. Потому что в последний раз в жизни Учиха улыбнулся так, как когда-то, когда они еще были командой номер семь, когда еще не было экзамена на чуунинов и они не встретили Орочимару. Так насмешливо немного, с чувством превосходства. Чертов Саске. Но все-таки с такой тонкой ниточкой доброты, проскальзывающей почти незаметно на чертах такого любимого лица.
Все, что Узумаки слышал после этого, были тихие хрипы задыхающегося друга.
Когда пульс Саске, наконец, замер навсегда, Наруто двумя пальцами опустил его веки, а потом совсем легонько прикоснулся губами к окровавленным губам Учихи.
Это ведь надо было так долго любить, безбашенно, отчаянно, до бессонниц ночами, до перекошенной от боли улыбки, все эти годы любить человека, чтобы коснуться его губ всего лишь однажды, когда он умер.
Заканчивать с этим надо! Ну что нюни распустил?! Что это вообще такое?! Подумаешь, друг погиб, когда Джирайа умер, Наруто и то меньше страдал!
Не друг, вообще, а возлюбленный, да и не погиб. Он ведь его сам убил.
Все равно. Дальше жить надо. Как там Какаши сказал? Жизнь не остановилась!
Только вот как?
Кажется, Наруто потерял очень важную часть себя.
Достаточно, думал он, отставляя от себя тарелку с раменом. Что за нытье, что за глупый пафос? Он оденется и пойдет тренироваться с Какаши. Это всегда помогало, сколько он себя помнил, и теперь должно, а то совсем уж раскис. Можно будет еще и Сакуру позвать, если она, конечно, перестанет рыдать.
Хотя нет, решил Наруто, Сакуру брать не стоит, а то расплачется еще пуще, расстроится и ударится в воспоминания – еще чего не хватало! Узумаки и сам только-только оправился от ностальгических мыслей. Это состояние бодрости, новой надежды на лучшее, на то, что только что найденный способ решения проблемы обязательно поможет, пьянило, как если бы он запил жажду пиалой саке, и иссушенное горло запершило от горького, терпкого алкоголя. И в то же время казалось, будто вот сейчас, при неосторожной мысли, слове, движении, все рухнет, и он снова станет тонуть в вязкой боли безысходности.
Потому не нужно брать Сакуру, думал Наруто, запуская руку в рукав оранжевой спортивной куртки, она сейчас в трауре, чего доброго еще волосы в черный покрасит, и Узумаки вместе с ней. Лучше, наверное, позвать Сая.
Да, Сай определенно лучше.
А с другой стороны, вспоминались те дни, когда они впервые встретились, и этот кретин стал оскорблять его так, как еще никто не додумался, и они с Сакурой ужасно бесились от такой наглости и беспардонности, и, помнится, Харуно сказала что-то вроде: «А не правда ли, Сай похож на Саске? А, Наруто?», и тогда он думал, что да, ведь действительно, и волосы черные, и глаза черные, и бледный весь – совсем как Учиха, правда, язык у него подвешен так, как Саске и не снилось, да и скользкий он тип, этот новый член команды номер 7.
Лучше, наверное, если Сай на тренировке присутствовать не будет.
Наруто свернул за угол, очутившись на главной улице. Отсюда можно быстро добраться куда угодно, стоит лишь выбрать правильный поворот. Сакура жила очень близко к центру, а вот Сай совсем на окраине города, квартира Какаши, кстати, была всего в двух кварталах от дома самого Узумаки – и зачем он только вышел на главную?
Впереди виднелся маленький ресторанчик Ичираку. Это там ему привиделся Саске в день своих похорон. Он был почти как живой, только полупрозрачный, но казалось, что еще бы секундочку дольше, да смелости дотронуться, и Учиха оказался бы живым, с прохладной кожей и теплыми, улыбающимися губами.
Было страшно возвращаться на это место.
Свернул. Куда-то, по знакомой дороге, не особо задумываясь, потому что Какаши, наверное, брать с собой все-таки тоже не стоит. Сенсей устал и как-то очень быстро постарел, под его глазами появились мешки, а волосы стали грязными и нерасчесанными. Наруто помнил, как сенсей смотрел на него на похоронах, с жалостью, скорбью и болью. Не хотелось его тревожить, да и странно. Разве существуют слова для таких людей, как Какаши или Сакура? Вот бы кто написал книгу, словарь для общения со скорбящими, чтобы Узумаки не чувствовал себя так виновато в их обществе.
Это ведь он убил человека, которого все оплакивают.
Да и он сам… Сам-то…
Не потому ему не хотелось видеть Какаши, что не ясно, что говорить. Нет. Просто он не такой, как надо, не такой, как раньше, и не даст надежды, а только посмотрит угрюмо и скажет ему, как Тсунаде, что надо отдохнуть и выплакать горе. Глупость.
А еще это он научил Саске чидори. Свалил Наруто на глупого учителя-извращенца Конохомару (Джирайа в сто раз круче), а сам повел Учиху, потому что похожи они, как Какаши говорил. Нисколько они не похожи!
Вот она, эта мощеная дорожка, а за ней развилка. Направо в лес, где совсем недалеко, всего в пятнадцати минутах ходьбы, возле реки есть поляна, где Наруто так часто тренировался. Налево кладбище.
Сейчас, думал он, сейчас все станет на свои места, все будет как прежде, потому что тренировка всегда помогала, и когда он экзамены проваливал, и когда Сакура отшивала, и даже когда Учиха ушел из деревни.
Трещины в асфальте и пыль раздражали мозг, как заевшая мелодия, когда у тебя температура, и все, чего ты хочешь – это спать, но и этого не можешь, потому что мысли застряли на песне, и повторяешь одни и те же слова снова и снова мысленно и вслух: Зачем-зачем кружат, как снег, минуты дней, года веков…
Он не свернул направо.
Понимание этого пришло так внезапно, но так естественно, что Наруто даже не остановился, не запнулся и не замедлил шаг, продолжая идти между надгробий по заросшей сорной травой тропинке.
И все-таки, как это возможно? Продолжать идти дальше, когда год исчерчен днями, зачеркиваемыми ручкой в дешевом календаре с глупыми картинками, с одним из квадратиков, навечно замазанным черным, потому что ты теперь навсегда один, потерян среди этих людей, живых, а он – он мертв. Как можно терпеть входить на кладбище, где похоронен твой любимый человек, а вокруг такие живые люди, у которых тоже кто-то умер? Как вообще понять эту жизнь, где есть живые, а есть мертвые, и которая будет продолжаться без нас, когда мы по какой-то непонятной, даже идиотской, Наруто бы сказал, причине перестанем существовать?
Ведь мы когда-нибудь умрем, и уже никогда не узнаем, что будет дальше, потому что вся эта болтовня о Послежизни – чепуха, и вместе с нашим телом разлагается наш мозг, а душа – это сгусток чакры, энергии, которая, как любая энергия в мире, всего лишь заимствована, и после нашей смерти вернется в атмосферу, а может быть в землю. И от нас не остается ничего.
Как можно жить со знанием, что когда-нибудь от Саске тоже ничего не останется? Даже памяти.
Белый красивый камень, а на нем выгравировано его имя. Кто будет ухаживать за этим надгробием так тщательно, чтобы серость пыли и слякоти не обесчестила могилу? Саске пытался разрушить Коноху.
Тсунаде, думал Наруто, позволила хоронить в деревне предателя только из уважения к Узумаки.
Что-то у него все никак ничто в голове не укладывалось.
Он станет Хокаге. Взойдет на самый верх – туда, где бывали лишь избранные, и оттуда он взглянет на весь этот мир, и может быть… может быть хоть тогда поймет, что же с ним не так!
Все дело в чакре…
Как идти дальше?
На тренировочное поле он так и не попал. Скитался по улочкам Конохи, щурясь от солнца, которое так некстати вышло и вовсе не под настроение, сталкивался с прохожими плечами, думая об их жизнях и о том, что одна жизнь стоит сто тысяч жизней, избегал знакомых и бросал камни в реку.
А потом, когда совсем стемнело, он забрел на улицу красных фонарей. *** - Это вывих.
- Что? – взглянул он на гостя, стоящего возле двери в квартиру. Сколько Сай простоял там в ожидании?
- Вывих, - повторил темноволосый и черноглазый (как Саске) гость, отходя от прохода и позволяя Наруто отворить дверь.
Странный, думал Узумаки, и все время ищет у него в квартире книги. Не любит смотреть в глаза. Хотя нет же, в глаза, как раз, Сай смотрит постоянно, пронизывающим анализирующим взглядом, раздражающим до нервного тика. Вот и сейчас молчит и смотрит, как Наруто небрежно опускает тарелку с давно остывшим раменом в раковину. А кажется, будто насквозь видит и обволакивает сердце, сжимая его, замораживая.
- Думаешь, у нас кровь не того цвета? – спросил он внезапно, не поворачиваясь к Саю лицом, только наливая воду в чайник.
- У кого конкретно?
Послышался срежет отодвигаемого стула. И все тот же пронизывающий холод взгляда на спине и затылке.
- У всех у нас.
- В смысле, шиноби?
- Да нет же! Ну… или… да откуда мне знать?!
Смутился. Чайник на плиту криво поставил. Придурок этот Сай! Придурок.
Саске, придурок.
Зачем ты пошел против Конохи? Зачем?
Захотелось впиться в кого-нибудь отросшими когтями, а клыками разорвать кожу, чтобы лицо кровью залило, лиса выпустить, разрушить, уничтожить, убить, чтобы не так больно, чтобы не так одиноко.
Коноха-то… Коноха! Против нее пойдешь – враг народа! Потому что уж эта деревня святее всех святых, и даже святее мертвых! А Саске больно было…
Прямо как Наруто сейчас.
Он ведь ничего не понял…
- Я думаю, дело в чакре.
Вздрогнул. И наконец-то повернулся к Саю лицом.
- В чакре?
Спокоен. Его черные глаза пусты, совершенно невыразительны, а может Наруто в его раздражении так только показалось.
- Ну да. Она ведь кровь переполняет. Насыщает, так сказать.
- Как насыщает?
- Ну, это ведь та же энергия, просто позволяет нам по воде ходить и шарики воздуха в народ запускать. Она вместе с кислородом смешивается и кровь насыщает. Думаю, если ее как-то убрать из крови, то и цвет изменится. Правда, тут лучше будет Сакуру спросить.
Чакра в крови… Что же Саске имел в виду?
И не спросишь теперь…
- Как бордель? – Сай рассматривал его все так же, но теперь, то ли от удивления, то ли от стыда, Наруто разглядел в его глазах любопытство.
- Как…
- Я же ниндзя.
Не хотелось говорить. В горле пересохло, и срочно был нужен чай, но вода все никак не хотела закипать, потому Наруто слегка склонил голову и оперся о кухонный стол.
- Да никак.
Парень был каким-то ненастоящим. Наигранным. Слишком сильно старавшийся его соблазнить. А девушка слишком надменной, слишком доминирующей. И все пропитано фальшью. И как дальше идти?
А Сай на Саске похож все больше. Спокойный, как Учиха, когда еще не появился Орочимару и все не испортил. Не слабый, но и силой не кичится.
Не хватает только «Хм» и спины в синей футболке, которую Наруто когда-то выучил наизусть в своем стремлении заставить Учиху наконец увидеть его.
- Это вывих, - повторил Сай, в очередной раз за вечер выводя Узумаки из раздумий.
- Может, ты объяснишь, что за хрень мелешь?!
Раздражение разливалось теперь по телу, как еще утром слабость, и хотелось дать этому кретину в рожу, чтобы все зубы повыпадали, и кровь залила старый линолеум кухни.
Сай улыбнулся.
- То, что с тобой случилось, Наруто – трагедия. А когда такое случается с людьми, это можно сравнить с вывихом. Сустав находится в неправильном состоянии, и трогать его кажется настолько болезненным, что ты только прижимаешь руку к груди сильнее, стараясь не задевать ее, забыть о вывихе, будто все так, как и должно быть, пытаешься жить, как раньше. Но дело в том, Наруто, что все не так, как раньше, сустав все еще вывихнут, и боль не уходит, пока ты вообще не перестаешь что-либо чувствовать, - Сай помолчал, опустив голову вниз и разглядывая обложку какой-то неведомой книги, а потом добавил: - Как я.
Как Сай… Это как? С каменным лицом и фальшивой улыбкой? Чтобы совсем не знать и не уметь проявлять эмоции? Чтобы в шестнадцать лет впервые учиться смеяться по-настоящему, не наигранно?
- И что делать?
Что делать тогда? Наруто не хотел, не мог потерять себя, свою искренность и свою сущность, потому что тогда от него ничего не останется, только шкурка, как от банана, или бульон без лапши и водорослей.
Сай перестал улыбаться, смотрел серьезно и искренне, чего Наруто не заметил раньше, а теперь… теперь ему казалось, что человек перед ним все сильнее становится похож на Саске, и одновременно отличается от него немыслимо, так, как будто художник, рисуя каждого из них, пребывал в разных настроениях, и это повлияло на них, наполнило их души контрастными красками, а теперь Саске нет, и остается только Сай…
Только Сай…
- Вправлять.
- Как вправлять? Ты думаешь, я не пытаюсь?! Да я весь день сегодня уже…
- Ты сегодня не вправить вывих пытался, а забыть о нем.
Забыть… О Саске, о крови на руках, о разбитом зеркале в ванной и о словах «Все дело в чакре».
- И что тогда делать?
- То, что на данный момент кажется тебе самым болезненным.
Что же случится с ним, если он сделает это, позволит себе… Ни слезы не пролил с тех пор, как в Коноху вернулся… Ничего не случилось такого, ничего, что могло бы его сломать.
Ведь так?
Скрежет стула по линолеуму. Сай уже повернулся к нему спиной, направляясь к двери.
Не дать уйти, схватить за руку, резко, быстро, сильно сжать, чтобы не ушел, ведь он и так все эти три дня уходил слишком часто, а сам Наруто никак не решался признаться себе в том, чего на самом деле хотел.
- Сай… - одной рукой крепко сжал, а другой почему-то потянулся к бледному, красивому лицу. – Пожалуйста…
- Ты делаешь прямо противоположное…
- Я не могу… Не сейчас.
Костяшками пальцев провел по скуле до подбородка, а потом вернулся и мизинцем вокруг уха. Сай не сводил с него глаз, а пальцы Наруто опускались все ниже и ниже по шее, к плечам, ключицам. А потом ладонью прислониться и вверх, к щеке, чтобы большим пальцем по брови провести. Другая рука давно ослабила хватку на предплечье Сая и теперь поглаживала, изредка касаясь кончиками пальцев подбородка. Губы всего в сантиметрах. Красивые, бледно-розовые. По форме совсем не похожие на губы Саске. И все же так хотелось дотронуться…
- Ну что ж… - вымолвил Сай, прежде чем Наруто сделал последний рывок, целуя неумело, но так, будто сейчас что-то разорвется, если он не будет продолжать, рассыпется осколками что-то уже треснувшее, держащееся на паутинке высосавшего душу паука, на леске, которой пользовался когда-то Саске, на силе воли, и польются слезы, нескончаемые, которые уничтожат, сотрут в порошок того Наруто, каким он когда-то был, до смерти, до убийства своего лучшего друга, возлюбленного, и он больше никогда, никогда не сможет собрать себя по кусочкам обратно.
Они шагнули в спальню.
|
Сайт 